|
 |
Ах, не утруждайте себя, чушь все это... Просто мне как-то пришло в голову, если души мертвы, то остается всего лишь хирургический скальпель... но это все ерунда". Сестра Матильда задумалась: "Не говорил ли что-нибудь в этом роде лейтенант Ярецки, когда пришлось ампутировать ему руку?" "Может быть, это ведь объяснялось его радикализмом, его приверженностью к крайним мерам,., но он, естественно, и не мог не быть приверженным к этим мерам... как любое загнанное в угол животное..." Сестра Матильда была шокирована выражением "животное": "Мне кажется, что он просто пытался все забыть... Он как-то даже намекал на это и плюс -- он пил..." Флуршютц сдвинул фуражку на затылок; он почувствовал шрам на лбу и легонько почесал его: "Я, собственно, не удивился бы, если бы сейчас наступил период, когда люди вообще стремились бы только к тому, чтобы забыть, только забыть: . спать, есть, спать, есть... так, как они ведут себя здесь... спят, '•'•• едят, играют в карты..." "Но это было бы ужасно, совершенно без идеалов!" '••. "Дорогая сестра Матильда, то, что вы переживаете, это едва ли можно назвать войной, это всего лишь миниатюрный вариант войны... Вы на протяжении четырех лет проработали здесь... И люди же все молчат, даже если их ранило... молчат и забывают... Но с идеалами домой не возвращается никто, тут уж вы можете мне поверить". Сестра Матильда поднялась.
Приближающаяся гроза выделялась теперь широкой полосой черных облаков на фоне светлого неба.
Я хочу как можно скорее перевестись снова в полевой лазарет",-- сказал он.
Лейтенант Ярецки считал, что война не закончится никогда". "Да... наверное, именно поэтому я хочу вырваться отсюда". "Должно быть, мне тоже надо попроситься на фронт..." "Ну, сестра, вы и здесь делаете вполне достаточно". Сестра Матильда взглянула на небо: "Я должна убрать в корпус шезлонги". "Да, займитесь этим, сестра". 81 Был воскресный вечер; Хугюнау в типографии выплачивал зарплату за неделю.
Жизнь продолжалась своим чередом, Хугюнау ни на мгновение не приходило в голову, что ему как открыто разыскиваемому и преследуемому дезертиру надо было бы, собственно говоря, скрыться.
Он просто остался на месте.
Не только потому, что очень уж был привязан к кругу своих занятий, не только потому, что ему как деловому человеку было бы трудно и подумать о том, чтобы бросить на произвол судьбы дело, в которое вложена приличная куча денег, чужих или своих, нет, это скорее всего было ощущение многосторонней незавершенности, которое удерживало его и не позволяло капитулировать, ощущение, которое заставляло его отстаивать свою реальность относительно реальностей других.
|
|
|
|
|
